Проснулся Томми с тяжелой головой и звоном в ушах. Холодный камень пола под щекой, тусклый свет лампочки где-то под потолком. И главное — тупая тяжесть на шее. Он дернулся, услышав лязг цепи, прикованной к стене. Память возвращалась обрывками: темный переулок, удар сзади, запах хлорки.
Его похититель оказался не бандитом, а тихим, опрятным мужчиной по имени Артур, отцом двоих детей и владельцем этого самого загородного дома. «Перевоспитание», — спокойно объяснил он, принося Томми тарелку супа. — «Общество тебя испортило. Мы исправим». Томми ответил потоком мата и попыткой ударить тарелкой. Сила была его единственным языком, на котором он умел говорить.
Но Артур не был один. В процесс включилась вся его семья. Жена Лиза, учительница младших классов, пыталась втолковать ему правила грамматики и вежливости за чаем. Их дети, подросток Бен и тихая Софи, поначалу боялись дикого пленника, но потом стали приносить ему книги и даже старый mp3-плеер с музыкой, которую Томми никогда не слушал.
Первые дни были чередой побегов и срывов. Томми ломал мебель, кричал, плевался едой. Цепь сняли, заменив ее на условность и постоянное наблюдение. Его ярость разбивалась о каменное спокойствие Артура и терпеливое участие остальных. Сила перестала работать. Пришлось искать другие способы.
Он начал притворяться. Сказал «спасибо» за ужин. Помыл за собой посуду. Стал слушать, что ему говорят, хотя бы для виду, чтобы вычислить слабину в их обороне. Но странная вещь — слушая, он начал слышать. Читая книгу по вечерам (от нечего делать), он ловил себя на том, что ему интересно, чем закончится история. Музыка Бена, которую он сначала назвал «дрянью», начала застревать в голове мелодичными обрывками.
Однажды за завтраком Софи спросила его о шраме на руке. Раньше он соврал бы о крутой драке. Вместо этого он, запинаясь, рассказал правду — о падении с велосипеда в семь лет. И увидел в ее глазах не страх, а обычное любопытство. В этот момент Томми не мог понять — он просто мастерски играет роль послушного, чтобы его наконец оставили в покое, или что-то внутри и вправду сдвинулось, заставив увидеть привычный мир в каком-то новом, непривычно тихом свете.
